здесь вам не тут (здесь вам не тут) wrote,
здесь вам не тут
здесь вам не тут

Categories:

Ковид-фашизм - как превратить людей в биомассу?


Ужасы Дахау - наука вне морали

Все происходящее вокруг нас в 2020-м году выглядит настолько дико и безумно, что настоятельно требует осмысления, для того, чтобы самосохраниться и пережить творящийся беспредел. Давать советы и рекомендации в блоге дело неблагодарное и никчемное, но вот обратить внимание на то, что уже было сказано классиками, это никогда не вредно. Поэтому, я просто размещу отрывок из книги выдающегося психолога и психиатра Бруно Беттельгейма, прошедшего ад нацистских концлагерей и выжившего в них, сохранив себя. Сегодня его советы более чем актуальны, ибо как иначе, нежели ковид-фашизмом, или нацизмом можно назвать творящееся вокруг?
Какие методы используют фашистские упыри, для того, чтобы превратить человека в скот, а человечество в покорную биомассу, как это работает на конкретных примерах? Что происходит с личностью обычного человека, помещенного в античеловеческие условия существования нелюдью, имеющей над ним неограниченную власть? Когда вы знаете - что и как с вами делают, для чего это делают, на что давят, какие инструменты используют, вы получаете фору, ибо остаетесь, как минимум, человеком мыслящим. Какое бы внешнее давление и беспросветность не заставляли вас впасть в отчаяние и утратить человеческий облик. Читайте и сопоставляйте...
[Spoiler (click to open)]

Поведение в экстремальных ситуациях: подавление

...Если существование в определенных условиях, которые я назвал экстремальными, способно так сильно деформировать личность человека, то мы должны, по-видимому, лучше понимать, почему и как это происходит. Не только чтобы знать, что могут сделать с человеком эти самые экстремальные условия, но и потому, что всякое общество формирует личность, хотя, может быть, другими способами и в других направлениях.

Немецкие концентрационные лагеря, бывшие реальностью в 1943 году, когда появилась моя первая статья, теперь вспоминаются лишь как один из самых горьких эпизодов истории человечества.
Но они показали нам, насколь­ко окружение влияет на личность человека, оставив после себя урок, который мы должны хорошо усвоить.

Чтобы понять роль лагерей, не следует заострять внимание ни на звер­ствах как таковых, ни на отдельных человеческих судьбах. Лагерь в данном случае важен как пример, обнажающий сущность государства массового пода­вления, причем, пример очень наглядный.

Поэтому я не собираюсь пересказы­вать ужасы концентрационных лагерей, тем более, что теперь уже широко известно, каким чудовищным лишениям и пыткам подвергались заключенные. Достаточно напомнить несколько фактов.

Заключенные проводили на жаре, под дождем и на морозе по семнадцать часов в день, все семь дней в неделю. Условия жизни, еда и одежда были такими, чтобы держать узников на грани выживания. При полуголодном существовании они должны были выполнять тяжелые работы.
Каждое мгнове­ние их жизни строго регламентировалось и отслеживалось. Ни минуты уедине­ния, никаких свиданий, адвокатов или священников. Медицинская помощь не гарантировалась, иногда заключенные получали ее, иногда нет. Заключенные не знали, за что они попали в лагерь и на какой срок. Теперь, надеюсь, понятно, почему я говорю о них, как о людях, очутившихся в экстремальной ситуации. <…>

Лагеря служили нескольким различным, хотя и связанным между собой целям.

  • Главная – разрушить личность заключенных и превратить их в послуш­ную массу, где невозможно ни индивидуальное, ни групповое сопротивление.

  • Другая цель — терроризировать остальное население, используя заключенных и как заложников, и как устрашающий пример в случае сопротивления.


Лагеря служили также испытательным полигоном для СС. Здесь их учили освобождаться от своих прежних человеческих реакций и эмоций, ломать сопротивление беззащитного гражданского населения.
Лагеря были экспери­ментальной лабораторией, где отрабатывались методы наиболее «эффективно­го» управления массами.
Там определялись минимальные потребности в еде, гигиене и медицинском обслуживании, необходимые, чтобы поддерживать в узниках жизнь и способность к тяжелому труду, когда страх наказания заменяет все нормальные стимулы.

Такие эксперименты были в дальнейшем дополнены «медицинскими» опытами, в которых заключенные выступали в ка­честве подопытных животных.

Сегодня немецкие концентрационные лагеря принадлежат истории.
Одна­ко у нас нет уверенности, что идея насильственного изменения личности человека в угоду государству умерла вместе с ними. Вот почему главная тема этой моей работы — концентрационные лагеря как средство создания субъек­тов, идеально подходящих для тоталитарного государства. <…>

Желание наблюдать и пытаться придать смысл увиденному возникло спонтанно и стало средством убедить себя в том, что моя собственная жизнь еще имеет какое-то значение, что я еще не потерял те интересы, на которых раньше строилось мое самоуважение. А это, в свою очередь, помогло мне выжить в лагере. <…>

Мое исследование помогало вынести бесконечные часы изнуряющей работы, не требующей умственной концентрации. Забыть на время, что нахо­дишься в лагере, и знать, что занимаешься тем, что тебя всегда интересовало — казалось мне тогда наивысшей наградой. Постепенно ко мне вернулось самоува­жение, и это обстоятельство само по себе со временем приобретало все большую ценность.

Запоминание.
Делать записи в лагере невозможно — для этого не было времени, как не было и места, чтобы их спрятать. Заключенные подвергались частым обыскам и сурово наказывались, если у них обнаруживались какие-либо заметки. Рисковать было бессмысленно — записи все равно не удалось бы вынести за пределы лагеря, так как при освобождении заключенного раздевали догола и обыскивали с особым тщанием.

Единственный способ обойти эту проблему – стараться запомнить все происходящее. В этом мне особенно мешали катастрофическое недоедание и другие факторы, разрушающие память. Наиважнейшим среди них было никогда не оставлявшее тебя чувство: "К чему все это — ты никогда не выйдешь отсюда живым". Такое настроение постоянно усиливалось при виде каждой новой смерти. Поэтому я часто сомневался, смогу ли когда-нибудь вспомнить все, что заучиваю. Тем не менее, я старался выделить что-то харак­терное или особенное и сконцентрироваться на нем, повторяя свои соображе­ния снова и снова. У меня стали привычкой эти бесконечные повторения, впечатывания в память....

Травматизация

<…>

1. «Инициация». Обычно стандартная «инициация» в заключенные происхо­дила во время транспортировки их из местной тюрьмы в лагерь. Чем короче было расстояние, тем медленнее приходилось ехать: нужно было какое-то время, чтобы «сломать» заключенных. Ha всем пути до лагеря они подвергались почти непрерывным пыткам. Характер пыток зависел от фантазии эсэсовца-конвоира. Но и здесь был обязательный набор: избиение плеткой, удары в лицо, живот и пах, огнестрельные и штыковые ранения. Все это перемежа­лось процедурами, вызывающими предельное утомление, например, заключен­ных часами заставляли стоять на коленях и т.п.

Время от времени кого-нибудь расстреливали. Запрещалось перевязывать раны себе или своим товарищам. Охранники вынуждали заключенных оскор­блять и избивать друг друга, богохульствовать, обливать грязью своих жен и т.п. Я не встречал ни одного заключенного, которому удалось бы избежать процедуры «инициации», продолжавшейся обычно не менее двенадцати часов, а зачастую и много дольше. Все это время любое неисполнение приказа (скажем, ударить другого заключенного) или попытка оказать помощь ранено­му, карались смертью на месте.

Цель такой начальной массовой травматизации – сломать сопротивление заключенных, изменить если не их личности, то хотя бы поведение. Пытки становились все менее и менее жестокими по мере того, как заключенные прекращали сопротивляться и немедленно подчинялись любому приказу эсэ­совцев, каким бы изощренным он ни был.

Несомненно, «инициация» была частью хорошо разработанного плана. Случалось, что узники вызывались в штаб-квартиру гестапо или на суд в каче­стве свидетелей. По пути обратно в лагерь их никто даже пальцем не трогал. Даже когда они возвращались вместе с новичками, эсэсовцы оставляли их в покое, как только выяснялся их статус. Из тысячи австрийцев, арестованных в Вене и доставленных в Бухенвальд, десятки были убиты и многие покалече­ны; практически никто из нас не избежал телесных повреждений. Но когда почти столько же заключенных переводились из Дахау в Бухенвальд, на этапе, который, как мы опасались, будет повторением первого, никто из нас не только не погиб, но и не получил, насколько мне известно, никаких повреждений.

Трудно сказать, насколько процесс изменения личности ускорялся «инициацией». Большинство заключенных довольно быстро оказывалось в состоянии полного истощения: физического — от издевательств, потери крови, жажды и т.д., психологического — от необходимости подавлять свою ярость и чувство безысходности, чтобы не сорваться и, следовательно, не погибнуть тут же. В результате происходящее слабо фиксировалось в затуманенном сознании.

Я помню состояние крайней слабости, охватившей меня от легкой штыко­вой раны, полученной в самом начале, и от страшного удара по голове. Я потерял много крови, тем не менее, ясно помню некоторые свои мысли и эмоции во время этапа. Меня удивляло, почему эсэсовцы не убили нас всех сразу. Я поражался, что человек может столько выдержать и не сойти с ума или не покончить жизнь самоубийством, хотя некоторые так и поступили, выбро­сившись из окна поезда. <…> Главное – и было отрадно это сознавать — я не «свихнулся» от пыток (чего очень боялся) и сохранил способность мыслить и некий главный ориентир.

Теперь издалека все это кажется не столь существенным, но тогда для меня было крайне важно. Можно попытаться сформулировать в одной фразе главную проблему всего периода заключения: защитить свою душу так, что если посчастливится выйти из лагеря, то вернуться на свободу тем же человеком, каким был до заключения. Теперь я знаю, что подсознательно как бы расколол­ся на внутреннее «Я», которое пыталось себя сохранить, и тот остаток лично­сти, который должен был подчиниться и приспособиться, чтобы выжить.<…>

Кроме травматизации, гестапо использовало чаще всего еще три метода уничтожения всякой личной автономии.

  • Первый — насильственно привить каждому заключенному психологию и поведение ребенка.

  • Второй — заставить заключенного подавить свою индивидуальность, чтобы все слились в единую аморфную массу.

  • Третий — разрушить способность человека к самополаганию, предвидению и, следовательно, его готовность к будущему.

Процесс изменения

2. Превращение в детей.

В детстве ребенка часто охватывает чувство бес­сильной ярости, но для взрослого такое состояние губительно. Заключенный тем более должен как-то справляться со своей агрессивностью, и один из самых безопасных способов — обратить ее на себя самого. При этом усиливаются мазохистские, пассивно-зависимые, детские стереотипы поведения, внешне бе­зопасные, поскольку они якобы предохраняют заключенного от конфликтов с СС. Однако именно такой психологический механизм и отвечает задаче СС — превратить заключенного в подобие несмышленого и зависимого ребенка.

Обращение с заключенными в лагере часто напоминало отношение жесто­кого и властного отца к своим беспомощным детям. Даже самый суровый родитель угрожает наказанием значительно чаще, чем действительно применя­ет его. И в лагере наиболее эффективным методом воспитания чувства детской беззащитности были непрекращающиеся угрозы расправы.

Лишь немногие заключенные подвергались публичному наказанию розга­ми, но не проходило и часа без угрозы получить «двадцать пять в задницу». Смириться с возможностью такого детского наказания означало для взрослого неминуемую потерю самоуважения.

Угрозы и ругательства со стороны эсэсовцев и капо почти всегда касались анальной сферы. Очень редко к заключенному обращались иначе, чем дерьмо или «жопа». Все усилия как бы направлялись на то, чтобы свести заключенного до уровня ребенка, еще не научившегося пользоваться горшком.

Так, заключенные справляли нужду только по приказу в соответствии со строгими лагерными правилами, и это превращалось в важное событие дня, подробно обсуждавшееся. В Бухенвальде запрещалось пользоваться туалетом в течение всего рабочего дня. Даже когда для заключенного делалось исключение, он должен был просить разрешение у охранника, а после отчитываться перед ним в такой форме, которая подрывала его самоуважение. <…>

Другим средством регрессии к детскому поведению была работа. Заключенных, особенно новичков, заставляли делать абсолютно бессмысленную работу, например, перетаскивать камни с одного места на другое, а затем обратно. Или рыть ямы голыми руками, когда лопаты лежали рядом. Заключенные ненавидели бессмысленную работу, хотя, казалось бы, им должно было напле­вать, есть ли от их работы вообще какая-то польза. Взрослый человек чувствует себя униженным, когда его заставляют выполнять «детскую» или дурацкую работу, и заключенные часто предпочитали даже более тяжелые задания, если в итоге получалось что-то похожее на результат. Еще больше оскорбляло людей, когда их запрягали, как лошадей, в тяжелые вагонетки и заставляли бежать галопом.

Более осмысленная работа чаще поручалась «старикам». Значит, действи­тельно, принуждение к бессмысленной работе сознательно использовалось как метод превращения уважающего себя взрослого в послушного ребенка. Нет никакого сомнения в том, что работа, которую выполняли заключенные, изде­вательства, которым они подвергались, разрушали самоуважение и не позволя­ли им видеть в себе и в своих товарищах полноценных взрослых людей.

3. Коллективная ответственность.
Сравнение некоторых элементов внутрен­него распорядка в Дахау (организованном в 1933 году) и в Бухенвальде (1937 год) дает картину растущей деперсонализации всей лагерной жизни за этот период. В Дахау, например, официальное наказание, в отличие от рядово­го издевательства, всегда было направлено на конкретного человека. Вначале его дело слушалось в присутствии специального офицера СС. По западным юридическим стандартам подобное слушание было не более чем фарсом, но по сравнению с более поздней лагерной практикой оно свидетельствовало все же об известной степени уважения к личности. По крайней мере, заключенному говорили, в чем он обвиняется, и давали возможность опровергнуть обвинение. Перед наказанием розгами заключенного осматривал лагерный врач — тоже лишняя процедура, так как врач редко отменял розги, но иногда мог уменьшить число ударов.

Подобное отношение к заключенному – как к личности – было уже абсолютно исключено в Бухенвальде, что соответствовало поздней фазе национал-социализма. Здесь за все отвечала группа, а не индивидуум. В Дахау наказывался заключенный, старавшийся перетаскивать камни поменьше. В Бу­хенвальде в такой ситуации наказанию подверглась бы вся группа, включая начальника.

У заключенных не было иного выхода, как подчиниться давлению СС, которое вынуждало их быть пассивными внутри безликой массы. И чувство самосохранения, и давление СС работали в одном направлении. Оставаться независимым значило обречь себя на трудную и опасную жизнь. Подчиниться СС, казалось бы, соответствовало интересам самого заключенного, поскольку это автоматически делало его жизнь легче. Похожие механизмы работали и вне лагеря, хотя и не в такой очевидной форме.

Всюду, где возможно, заключенных наказывали группой, и вся группа страдала вместе с человеком, который вызвал наказание. Гестапо использовало этот метод как антииндивидуалистический, поскольку считалось, что группа будет стараться контролировать своих членов. Именно в интересах группы было сдерживать всякого, кто своим поведением мог бы ей навредить. Как уже отмечалось, угроза наказания возникала чаще, чем само наказание, что вынуж­дало группу утверждать свою власть над индивидуумом чаще и иногда даже эффективнее, чем это делало СС. Во многих отношениях давление группы было практически постоянным. Причем в лагере жизнь заключенного особенно зависела от помощи его товарищей по несчастью, что еще более способствовало постоянному контролю группы над индивидуумом. <…>

Самоопределение

<…>

4. Непредсказуемая обстановка.
Изучение лагерной жизни позволяет пред­положить, что в условиях крайней изоляции влияние окружающей обстановки на личность может стать тотальным. Выживание человека тогда зависит от его способности сохранить за собой некоторую область свободного поведения, удержать контроль над какими-то важными аспектами жизни, несмотря на условия, которые кажутся непреодолимыми. Чтобы остаться человеком, не стать тенью СС, необходимо было выявить достаточно важные для вас жизнен­ные ситуации, которыми вы могли бы управлять.

Этому меня научил немецкий политзаключенный, рабочий-коммунист, сидевший в Дахау уже четыре года. После инициации на этапе я прибыл туда в жалком состоянии. Мне кажется, «старик», оценив мое положение, решил, что у меня мало шансов выжить без посторонней помощи. Он заметил, как я с от­вращением отвернулся от пищи, и поделился со мной своим богатым опытом: «Послушай, реши твердо, что ты хочешь: жить или умереть? Если тебе все равно — можешь не есть. Но если ты решил выжить, то путь один — ешь всегда и все, что дают, как бы ни было противно. При любой возможности испражняй­ся, чтобы убедиться — твой организм работает! Как только появится свободная минутка, читай или ложись и спи, а не пережевывай лагерные слухи».

Я усвоил этот урок, и очень вовремя. Я стал изучать происходящее, что заняло место предложенного чтения. Вскоре я убедился, как важен был урок. Но прошли годы, прежде чем я полностью осознал его психологическую ценность.

Для выживания необходимо, невзирая ни на что, овладеть некоторой свободой действия и свободой мысли, пусть даже незначительной. Две свобо­ды – действия и бездействия – наши самые глубинные духовные потребности, в то время как поглощение и выделение, умственная активность и отдых — наиболее глубинные физиологические потребности; Даже незначительная, сим­волическая возможность действовать или не действовать, но по своей воле (причем к духу и к телу это относится в одинаковой мере) позволяла выжить мне и таким, как я.

5. Бессмысленные задания, почти полное отсутствие личного времени, невозможность что-либо планировать из-за постоянных и непредсказуемых перемен в лагерных порядках — все это действовало глубоко разлагающе.
Пропадала уверенность, что твои поступки имеют хоть какой-то смысл, поэтому многие заключенные просто переставали действовать. Но, переставая действовать, они вскоре переставали жить. По-видимому, имело принципиальное значение, до­пускала ли обстановка — при всей ее экстремальности — хотя бы малейший выбор, минимальную возможность как-то прореагировать, пусть объективно такая возможность и была незначительной по сравнению с огромными лише­ниями.


Возможно, поэтому СС перемежало жестокие репрессии с некоторыми послаблениями: истязание заключенных изредка заменялось наказанием особо бесчеловечной охраны; неожиданно проявлялось уважение и даже вручалась награда кому-то из тех заключенных, кто отстаивал свое достоинство; внезапно объявлялся день отдыха и т.д. Большинство из умерших в лагере своей смертью — это те, кто перестал надеяться на такие послабления и использовать их, хотя они случались даже в самые черные дни, то есть умирали люди, полностью утратившие волю к жизни.

Искусство, с которым СС использовало данный механизм уничтожения человеческой веры в будущее и способность его прогнозировать, производит глубокое впечатление. Не имея доказательств, я не могу утверждать, применял­ся ли этот механизм намеренно или бессознательно, но работал он с ужасающей эффективностью. Если СС хотело, чтобы некая группа людей (норвежцы, политзаключенные и т.д.) приспособилась, выжила и работала в лагере, объявлялось, что их поведение может повлиять на их судьбу. Тем группам, которые СС хотело уничтожить (восточные евреи, поляки, украинцы и т.д.), давали ясно понять, что не имеет ни малейшего значения, насколько добросове­стно они работают или стараются угодить начальству.

Другой способ разрушить веру и надежду заключенных в то, что они могут повлиять на свою судьбу, лишить воли к жизни — резко менять условия их жизни. В одном лагере, например, группа чешских заключенных была полно­стью уничтожена следующим образом. На некоторое время их выделили как «благородных», имеющих право на определенные привилегии, дали жить в относительном комфорте без работы и лишений. Затем чехов внезапно бросили на работу в карьер, где были самые плохие условия труда и наибольшая смертность, урезав в то же время пищевой рацион. Потом обратно – в хоро­шее жилище и легкую работу, через несколько месяцев – снова в карьер на мизерный паек, и т.д. Вскоре все они умерли. <…>

«Мусульмане» — ходячие трупы. Заключенные, усвоившие постоянно внушаемую CС мысль, что им не на что надеяться, что они смогут выйти из лагеря только в виде трупа, поверившие, что они никак не могут влиять на свое положение — такие заключенные становились, в буквальном смысле слова, ходячими трупами. В лагерях их называли «мусульманами», ошибочно припи­сывая последователям Магомета фатализм в отношении своей судьбы.

Но, в отличие от настоящих мусульман, эти люди принимали решение подчиниться судьбе не по своей воле. Это были заключенные, настолько утратившие желания, самоуважение и побуждения в каких бы то ни было формах, настолько истощенные физически и морально, что полностью подчиня­лись обстановке и прекращали любые попытки изменить свою жизнь и свое окружение.

Процесс превращения в «мусульманина» был достаточно нагляден. Внача­ле человек переставал действовать по своей воле. Когда другие замечали случившееся, то старались больше с ним не общаться, так как любой контакт с «отмеченным» мог привести только, к саморазрущению. На данной стадии такие люди еще подчинялись приказам, но слепо и автоматически, без избира­тельности или внутренних оговорок, без ненависти к издевательствам. Они еще смотрели по сторонам, или, по крайней мере, «двигали глазами». Смотреть прекращали много позже, хотя и тогда продолжали двигаться по приказу, но уже никогда не делали ничего по своей воле. Прекращение собственных действий, как правило, совпадало по времени с тем, что они переставали поднимать ноги при ходьбе – получалась характерная шаркающая походка. Наконец, они переставали смотреть вокруг, и вскоре наступала смерть.

6. Не сметь смотреть.
Превращение человека в «мусульманина» было также не случайно. Это можно показать на примере правила «не сметь смотреть», Видеть и анализировать происходящее в лагере было совершенно необходимо для выживания, но еще более опасно, чем «высовываться». Хотя часто и пассивного «не видеть, не знать» оказывалось недостаточно. Чтобы выжить, приходи­лось активно делать вид, что не замечаешь, не знаешь того, что СС требовало не знать.

Одна из самых больших ошибок в лагере — наблюдать, как измываются или убивают другого заключенного: наблюдающего может постигнуть та же участь. Но совершенно не исключено, что тут же эсэсовец заставит этого же заключенного смотреть на убитого, выкрикивая, что такое произойдет с каж­дым, кто посмеет ослушаться. Здесь нет противоречия, просто впечатляю­щий урок. Ты можешь замечать только то, что мы хотим, чтобы ты видел, и ты умрешь, если будешь наблюдать происходящее, исходя из своих внутренних побуждению. Идея все та же — свою волю иметь запрещено.

И другие примеры показывают, что все происходившее в лагере было не случайно, а имело свои причины и цель.
Скажем, эсэсовец пришел в неистовство из-за якобы сопротивления и неповиновения, он избивает или даже убивает узника. Но посреди этого занятия он может крикнуть «Молодцы!» проходящей мимо рабочей колонне, которая, заметив экзекуцию, срывается в галоп, отворачивая головы в сторону, чтобы как можно скорее миновать злополучное место, «не заметив». И внезапный переход на бег, и повернутые в сторону головы совершенно ясно обозначают, что они «заметили«. Но это неважно, поскольку они продемонстрировали, что усвоили правило «не знать, чего не положено».

Знать только разрешенное свойственно именно детям. Самостоятельное существование начинается со способности наблюдать и делать собственные выводы.

Не видеть того, что важнее всего, не знать, когда хочется знать так много, — самое разрушительное для функционирования личности. Более того, способность к верным наблюдениям и правильным умозаключениям, раньше служившая опорой личной безопасности, не только теряет смысл, но и создает реальную угрозу для жизни. Вынужденный отказ от способности наблюдать, в отличие от временной невнимательности, ведет к отмиранию этой способно­сти.

На самом же деле, ситуация была еще сложнее. Заключенный, «заметивший» издевательство, наказывался, но это было ничто в сравнении с тем, что его ждало, если он хотел помочь потерпевшему. Такая эмоциональная реакция была равносильна самоубийству. И поскольку порой не реагировать было невозможно, то оставался только один выход: не наблюдать. Таким образом, обе способности — наблюдать и реагировать — необходимо было заблокиро­вать в целях самосохранения. Но ведь если кто-то перестает наблюдать, реагировать и действовать, он прекращает жить. Чего как раз и добивалось СС.

7. Последняя черта.
Даже тому, кто не стал «мусульманином», кто как-то сумел сохранить контроль за некоей маленькой частичкой собственной жизни, неизбежно приходилось идти на уступки своему окружению. Чтобы просто выжить, не следовало задаваться вопросом: платить ли кесарю или не платить, и даже, за редким исключением, сколько платить?
Но, чтобы не превратиться в «ходячий труп», а остаться человеком, пусть униженным и деградировавшим, необходимо было все время сознавать, где проходит та черта, из-за которой нет возврата, черта, дальше которой нельзя отступать ни при каких обстоятель­ствах, даже если это значит рисковать жизнью. Сознавать, что если ты выжил ценой перехода за эту черту, то будешь продолжать жизнь, уже потерявшую свое значение.

Эта черта, из-за которой нет возврата, была у всех у нас разной и подвижной. В начале своего заключения большинство считало «за чертой» служить СС в качестве капо или начальника блока. Позже, после нескольких лет в лагере, такие относительно внешние вещи уступали место значительно более глубоким убеждениям, составившим потом основу сопротивления. Этих убеждений необ­ходимо было придерживаться с крайним упорством. Приходилось постоянно держать их в памяти, только тогда они могли служить оплотом пусть сильно съежившейся, но все же сохранившейся человечности.

Следующим по важности было понимание того, как уступать, когда не затрагивается «последняя черта». Это, хотя и не столь принципиальное, но не менее важное знание своего отношения к уступкам требовалось почти постоянно.
Если ты хотел выжить, подчиняясь унизительным и аморальным командам, то; должен был сознавать, что делаешь это, чтобы остаться живым и неизмен­ным как личность. Поэтому для каждого предполагаемого поступка нужно было решить, действительно ли он необходим для твоей безопасности или безопасно­сти других, будет ли хорошо, нейтрально или плохо его совершить. Осознание собственных поступков не могло их изменить, но их оценка давала какую-то внутреннюю свободу и помогала узнику оставаться человеком. Заключенный превращался в «мусульманина» в том случае, если отбрасывал все чувства, все внутренние оговорки по отношению к собственным поступкам и приходил к состоянию, когда он мог принять все, что угодно.

Те, кто выжили, поняли то, чего раньше не осознавали: они обладают последней, но, может быть, самой важной человеческой свободой — в любых обстоятельствах выбирать свое собственное отношение к происходящему.

В заключение — одна история из лагерной жизни на тему о «последней черте». Однажды эсэсовец, надзиравший за командой заключенных-евреев, обратил внимание на двоих, которые, по его мнению, «сачковали». Он приказал им работать, они пытались оправдаться в собственных глазах. Но было ли СС только врагом? Если да, то такую трансформацию взглядов трудно понять. CC не менялось, оставаясь действительно жестоким, непредсказуемым врагом. Но чем дольше заключенному удавалось выжить, то есть чем в большей степени он становился «стариком», потерявшим надежду жить иначе и старавшимся «преуспеть» в лагере, тем больше он находил общих точек с СС. Причем для обеих сторон кооперация была выгоднее, нежели противостояние. Совместная жизнь, если можно ее так назвать, с неизбежностью формировала общие интересы.

К примеру, у одного или нескольких бараков был надсмотрщик из унтер-офицеров СС – блокфюрер. Каждый блокфюрер хотел, чтобы его бараки были безупречны — образцовый порядок и никаких ЧП. Это избавляло его от неприятностей с начальством и давало шанс на повышение в чине. Но в том же были заинтересованы и жившие в этих бараках заключенные. Абсолютный порядок тоже избавлял их от сурового наказания, и в этом смысле их интересы совпадали.

Заканчивая краткое описание характерных черт, приобретаемых «стари­ками» в процессе адаптации, я хочу снова подчеркнуть, что все изменения происходили только в определенных границах. Существовало много индивиду­альных вариантов, и реально резкую грань между «стариками» и «новичками» провести было трудно. Все, что я говорил о психологических причинах, заставляющих «стариков» приспосабливаться и становиться похожими на СС,— лишь часть общей картины. У заключенных имелись мощные способы внутрен­ней защиты, которые действовали в противоположном направлении. Все за­ключенные, включая и тех «стариков», которые идентифицировались с СС, временами нарушали ее правила. При этом случалось, что некоторые заключен­ные проявляли выдающуюся храбрость, а многие другие в течение всего лагерного срока сохраняли цельность и порядочность.

"Просвещенное сердце"
Бруно Беттельхейм



Итого. Человека, для превращения его в животное, тупое и покорное, нужно провести через ряд последовательных изменений, заставить шаг за шагом опускаться все ниже, деградировать, отказываться от человеческого в себе. Сдавать рубеж за рубежом, до тех пор, пока станет уже просто нечего защищать. До полного разрушения человеческой личности, за которую стоит бороться. До утраты самоуважения и смысла дальнейшего существования.

Но ведь это именно то, чего от вас добиваются? Так стоит ли помогать нелюди, старающейся превратить в такую же нелюдь и вас, пусть и против вашей воли? Не слишком большой дар им идти на поводу и способствовать воплощению их планов по расчеловечивани? Нет? Тогда давайте сформулируем по итогам прочитанного главные 7 методов, которые нелюдь использует, последовательно убивая в человеке человеческое:

1. Травматизация и инициация - помещение человека в крайне дискомфортные и унизительные условия существования, причинение ему физических и моральных страданий, побуждение к беспрекословному подчинению под страхом физической расправы, вынуждение к отказу от всех привычек-ритуалов-принципов (принудительно навязанные вредные для здоровья маски, перчатки, нарушающие все права человека куаркоды, бессудный домашний арест-самоизоляция, штрафы за нарушения всего)

2. Превращение в ребенка - принуждение человека к роли подчиненного, бесправного и беспомощного, целиком зависящего от воли начальника, которым может быть любой капо в концлагере, самый низкостатусный, но имеющий право карать и миловать по факту принадлежности его к администрации лагеря, работы на нее, лишение свободы воли (вынуждение отказаться от зрелой личности в себе, превращение в зависимое и покорное существо, слабое и беспомощное, несамодостаточное и бессильное)

3. Непредсказуемость обстановки - помещение человека в ситуацию, когда он не может планировать свое ближайшее и отдаленое будущее из-за массы вновь постпающих указов, распоряжений, новых правил, часто взаимоисключающих, внутренне противоречивых, бессмысленных и алогичных, вопиюще издевательских (ежедневные безумные взаимопротиворечащие и попирающие здравый смысл распоряжения больших и маленьких начальников, превращающие жизнь в гонку на выживание)

4. Обессмысливание работы и жизни - принуждение его к исполнению бессмысленной "мусорной" работы,  которая не дает ему почувствовать принадлежность к важному делу, радость творца, ощущение себя частью коллектива, решающего важные и серьезные задачи на благо всего общества и  его членов, тупой труд превращается в глумление (работа для многих уже давно была превращена усилиями бюрократической коррумпированной машины правящих временщиков в "мартышкин труд", а коллапс экономики и социалки, вызванный "борьбой властей с ковидом" обрек большинство на самое мрачное будущее)
5. Коллективная ответственность - внедрение коллективной ответственности, когда все отвечают за "проступок" одного, подвергаясь общему наказанию, жестокому и унизительному, при том, что и проступок таковым вовсе не был, а был лишь нарушением фашистских правил и законов, составленных так, что не нарушить их невозможно (внущение через медиа абсурдной и лживой антинаучной идеи о бессимптомном носительстве и опасности любого человека для окружающих его, чувства вины)

6. Запрет на наблюдение и осмысление -  фактический запрет на наблюдение и осмысление происходящего, запрет видеть и слышать то, что творится вокруг тебя, вызывая твое возмущение и негодование в обстоятельствах, когда активное сопротивление объективно невозможно ибо силы жертв и палачей неравны и даже несопоставимы в принципе (внушение страха осознания происходящего беспредела, ужаса перед будущим, невозможности ничего изменить и вынужденного согласия на немыслимое)

7. Переступание последней черты - постепенное подведение человека к мысли о том, что сопротивление, даже внутреннее, бесполезно, что следует смириться и превратиться в то, что хотели бы видеть его палачи, то есть, в лишенное воли и разума животное, беспрекословно исполняющее приказы, утратившее человеческий облик и готовое на все ради сохранения жизни (отказ от последних черт человека в себе, полная утрата самоуважения, чувства достоинства, окончательное превращение в скот)

Какие методы расчеловечивания из перечисленных используются ковид-фашистами?

травматизация и инициация
15(14.2%)
превращение в ребенка
15(14.2%)
непредсказуемость обстановки
17(16.0%)
обессмысливание работы и жизни
13(12.3%)
коллективная ответственность
18(17.0%)
запрет на наблюдение и осмысление
18(17.0%)
переступание последней черты
10(9.4%)

Кстати. Для тех, кто служит ковид-фашистам. Просто напоминание о поворотах судьбы, мелким шрифтом.

Tags: ковид-проект, психотехнологии, фашизм, человечество
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 47 comments

Recent Posts from This Journal